Славные ножные латы со знаком

Славные рукавицы - Предмет - World of Warcraft

Зачарование - Магический знак страданий (inacansol.tk?item= ) - Рыцари Ножные латы со стальными пластинами Ножные латы кровавых репрессий ну неплохо, новичкам самое то:nice). Это все равно что идти в бой, надев латы только на ноги. Специалист провел Его долгий славный жизненный путь прервался — увы! — навсегда. Куплю " Славные ножные латы " за 20к можно слать наложным платежом. Джустине 85 Тауренка.

Однако тяга к добродетели не ослабла, но ушибы "говорили", что самому не справиться, и потому ему нужен наставник.

Изумрудные ножные латы - Предмет - World of Warcraft

Отец, понявший, что дело его жизни взросло в сыне, решил научить его всему, что знал. Когда Дину Клайву исполнилось 12 лет, он впервые полюбил. Это была не просто любовь ко всему живому или доброму, нет! Это было нечто большее. Чувства возникли к Элизабет Анастасии Митчелл, — летней дочери мэра. Они впервые встретились во время помощи осиротевшим детям жертв бандитов, орудовавших на окраине поселения.

Элизабет помогала лекарям, успокаивая плачущих детей.

Славные рукавицы

Дин думал, что это искреннее желание к добру, именно то, что объединяет их обоих. Однако через месяц, после того, как рыцари покинули селение, вся доброта Анастасии улетучилась. Оказалось, она красовалась перед мужчинами, чтобы найти себе жениха. Это потрясло Дина, но детская вера в невозможное была непоколебима, а потому надежда, что девушка изменится, теплилась в глубине души.

Поэтому он подружился с ней и постепенно стал склонять её к добру, показывая, как просто и приятно творить благо. Но, казалось, она просто развлекалась с ним, — гордыня превозмогала. В своё летие, Дин Клайв получил в подарок от друзей семьи коня и меч. И, хотя он не умел ими пользоваться, был очень обрадован этим событием, потому вскоре отправился на прогулку.

Он хотел позвать с собой свою горделивую подругу Элизабет Анастасию Митчелл, но когда он пришёл туда, где обычно она проводила выходные, то увидел её отца, умирающего подле горящей усадьбы. Боясь за жизнь девушки, он спешно перевязал её отца, и, взвалив его на лошадь, поскакал к страже и доложил о произошедшем.

А потом, не страшась врагов, пустился туда, где они могли. Недоедая, перебиваясь корешками, да захваченным хлебом, Дин Клайв обследовал окрестности шесть дней.

А на утро седьмого нашёл бандитов, носящих красные платки. Бандиты прятались в овраге, достаточно густом, что не пройдёт конница, и слишком болотистом, чтобы рисковать идти в доспехах. Я бы все отдал за то, чтобы вылечить наследника. Мой отец ничего не ответил, взглянул на принца и указал на кровать. Акинидад понял его и лег. Пока отец ощупывал его ногу, стройный миловидный мальчик оставался серьезным и невозмутимым. Место перелома можно было легко обнаружить.

Должно быть, при срастании кости наложились друг на друга на ширину двух или даже трех пальцев. Потом он повернулся к правителю. Значит, есть возможность выправить ногу? В глазах кронпринца мелькнул страх. В надежде он взглянул на отца. Но тот твердо сказал: Мы смешаем их и дадим принцу — тогда все пройдет легче. Правитель, казалось, не особенно поверил мне и взглянул на отца. Но это был скорее риторический вопрос.

Старый врач только молча поклонился. Глава 3 Прежде чем мы с отцом смогли заняться ногой кронпринца, обнаружились еще кое-какие сложности. Не с придворными врачами — о нет, те были только рады снять с себя ответственность. Да и правитель, казалось, был доволен, что они не вмешиваются. Дело было в супруге правителя: Амани-Рена настаивала на том, чтобы наблюдать за операцией. Она хотела проследить за руками этих иностранцев, чтобы точно знать, что они делают с кронпринцем. Это она велела нам передать, поскольку мы были недостойны того, чтобы говорить с ней лично.

Мой отец был категорически. Правитель, который был, видимо, не в лучших отношениях с супругой, был с ним согласен. Супруга не смогла ничего добиться и за это возненавидела. С этим нам пришлось смириться. Но отец потребовал от правителя, чтобы, если операция пройдет успешно, мы могли свободно уехать, когда принц выздоровеет.

Но моего сына ты отпустишь. Правитель счел ниже своего достоинства дальнейшее обсуждение. Он согласился на предложение моего отца и даже хотел составить письменный договор. Теритекас был, видимо, потрясен, и, мне кажется, уже с этого момента между ним и отцом завязалось что-то вроде дружбы — насколько это вообще возможно между правителем и его подданным. Из-за свирепствовавшего три дня хамсина нам пришлось отложить операцию. Мой отец говорил, что во время пустынных бурь рука у врача не такая спокойная, а больные слишком раздражены и чувствительны.

Мы использовали это время, чтобы с помощью местного кузнеца изготовить необходимые инструменты: Единственный, кому позволено было присутствовать при операции четверть часа вначале и немного по окончаниибыл любимый воспитатель кронпринца. Мой отец постарался сделать все, чтобы операция была менее болезненной и не повредила здоровью мальчика. Мы крепко привязали мальчика, так что он не мог пошевелиться и помешать нашей работе.

Воспитатель при этом был рядом с ним, но должен был уйти, как только Акинидад заснет. Перед операцией отец целый час кипятил инструменты в вине, чтобы никакая грязь не попала случайно в рану. Быстрым движением ножа он обнажил кости, слегка освободил их и осторожно начал отделять друг от друга. Надкостная ткань очень чувствительна, и принц проснулся. Он открыл глаза, жалобно застонал, потом начал громко кричать и пытаться освободиться от веревок. Я нашел ее большим и указательным пальцем под подбородком и отчетливо услышал удары сердца.

Мы осторожно отделили кости и придали им нужное положение. Затем я зашил рану. Чтобы кости вновь не сместились, необходимо было оттянуть стопу. Для этого мы обвязали голень веревкой, пропустили ее по маленькому колесику и к концу привязали камень. После этого мы снова разрешили войти воспитателю. Он сразу же испуганно спросил о состоянии принца, почему он перестал кричать. Вскоре принц вновь застонал, и воспитатель стал успокаивать его, взяв за руку.

Потом в течение многих дней кто-нибудь из нас должен был постоянно следить, чтобы нога занимала правильное положение и кости не сдвинулись. Каждый раз, когда мы проверяли, как срастается кость, мальчику было очень больно.

Но он подчинялся, был очень мужественным и терпеливым. Видно было, как он гордился, когда мы хвалили его отцу. На третий день воспалилась небольшая, но очень глубокая рана.

Наконец рана стала затягиваться. Теперь мы смогли вздохнуть спокойнее. Лицо правителя тоже становила с каждым днем все спокойнее и приветливее. Теритекас осыпал нас милостями и подарками. Мы перебрались в прекрасный дом неподалеку от дворца, получали приглашения в дома знати, где время от времени бывал и сам правитель. Он прислал нам в подарок двух юных рабынь — скорее для нашего ложа, чем для помощи по хозяйству. Отец со своей скрылся в спальне в тот же вечер. Мою рабыню звали Натаки.

Ей было лет четырнадцать. Она не говорила ни по-гречески, ни по-египетски, зато довольно мило играла на трехструнной кифаре и пела коротенькие веселые песенки. Она хорошо танцевала, и было приятно при этом смотреть на ее стройное гибкое тело. Танцуя, она рассказывала какую-нибудь историю, иногда изображая зверей, так что я легко мог узнать птицу, антилопу, волчицу или змею.

Не знаю, может, и правда потому, что решил хранить верность Сатис, но я не приглашал эту девочку в постель, а пытался хоть немного научить ее греческому. Я не мог спать с девушкой, с которой и словом нельзя обменяться.

Мне вспоминались гетеры в Сиене, которые даже в самые страстные минуты умудрялись рассказывать веселые истории. Однако я никогда не обманывал его, и теперь тоже сказал все как. До сих пор вижу его озадаченное лицо. Может быть, они служат шпионами, чтобы правитель был лучше осведомлен о. Что же они смогут сообщить, если не понимают ни слова в наших разговорах? Видимо, она уже с ранней юности была обучена искусству любви.

Ей удавалось продлить часы удовольствия на всю ночь и разбудить мой уснувший натруженный фаллос в третий и даже в четвертый. Отец, конечно, не мог не заметить перемен. Когда ты в последний раз менял повязку, то просто дрожал от усталости и невольно причинил мучения принцу. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать, но ты, видимо, этого даже не заметил.

Я попросил у отца прощения и с трудом объяснил Натаки, что, для того чтобы я мог хорошо лечить, мне необходимо Хотя бы четыре часа сна. Наконец пришел день, когда Акинидад в первый раз смог встать. По этому поводу мы с отцом поспорили. Я считал, что еще слишком рано, и напомнил ему похожий случай. У десятилетнего мальчика кости срастаются намного быстрее. Принц мог бы встать уже четыре или пять дней.

Book: Под знаком змеи.Клеопатра

Акинидад тоже очень волновался. Он встал на правую ногу и, опираясь на меня, осторожно поставил левую на пол. Постепенно он наступал на нее все увереннее и уже без моей поддержки пересек комнату. Конечно, он еще заметно прихрамывал, но теперь левая нога у него выправилась и стала такой же длины, как и правая. Затем мы перенесли принца во внутренние покои, где уже собралась вся его семья: Супруга правителя делала вид, что не замечает.

Но когда она увидела, что ее сын подошел к ней почти не прихрамывая, она соизволила произнести: Тот понял намек и не смог сдержать легкой улыбки. Затем, когда мы остались в узком кругу, правитель рассказал о своих планах и намерениях: Она состоит из маленького города на Ниле, вокруг него расположено несколько деревень и плодородные поля.

Эта награда — больше, чем просто почетный титул, это выражение моей благодарности. Но я хотел бы спросить тебя, верховный врач Геракл: Тебя и твоего сына там скорее всего считают погибшими.

Вместо вас в войске уже давно другой врач. Так что тебе остается стать только частным врачом или надеяться на царскую милость. А в Александрии сейчас хватает и других забот. Ты уже немолод, Геракл, и тебе тяжело будет начинать все сначала. Другое дело — твой сын, перед которым открыты все пути. Здесь ты друг правителя, его верховный врач, правитель Наги. Ты мог бы передать свое искусство другим врачам. Можно было бы создать в Напате школу, где ты обучил бы своим знаниям более юных.

Что ты скажешь на это? Он-то, во всяком случае, может уехать? В этот вечер мы говорили с отцом допоздна. В Египте меня вряд ли ждет что-то хорошее. А тебе сейчас самое время становиться самостоятельным. Ты же не можешь всегда оставаться моим помощником, тебе надо идти своей дорогой. Итак, Олимп, я решил остаться. А тебе я советую ехать в Сиену, чтобы разведать обстановку.

Только не говори сразу с правителем города о Сатис, прошу. Ты ведь можешь взять с собой свою рабыню, тогда тебе не будет одиноко в постели, и душа твоя будет спокойнее. Если для тебя не найдется места в Сиене или Элефантине, езжай дальше, в Мемфис или Александрию. В столице молодому врачу найти место достаточно легко.

Мне было трудно согласиться с решением отца. Хотя он, конечно, был прав: Отец ласково потрепал меня по плечу, и я увидел, что глаза его тоже влажно блестят. Мерое собирается заключать мир с Египтом. Может быть, во время поездки правителя в Египет я буду его сопровождать. Во всяком случае, я ведь не покидаю этот мир, а Нил всегда был прекрасной дорогой.

Оставалось еще спросить Натаки. Конечно, я мог бы этого и не делать, ведь она была моей рабыней. Но я не хотел насильно увозить ее на чужбину. Она еще не настолько хорошо понимала по-гречески, так что мне пришлось попросить помощи переводчика. Тот сначала не понял, чего я от него хочу: Зачем же ты хочешь у нее спрашивать? Она должна тебе повиноваться, вот и все! Он перевел, хотя и неохотно.

Лицо Натаки исказилось, и она заплакала, выкрикивая что-то. Если она захочет остаться здесь, я, конечно, отпущу. Раз раб, то всегда раб. Потом он спросил. Тебе придется выучить греческий и египетский и привыкнуть к чужому для тебя миру. Эту длинную фразу переводчик перевел всего несколькими словами, но я не стал особенно задумываться над.

Потом Натаки рассказала мне, что он сказал только: Правитель устроил в мою честь прощальный прием, на котором даже его супруга почтила нас своим недолгим присутствием и пожелала мне счастья и милости богов. Затем правитель пригласил меня в соседнюю залу. Он предложил мне присесть на скамеечку у его ног и сказал то, чего я совсем не ожидал: Тебе это тоже могло бы принести пользу. Ты станешь моим послом и передашь фараону мое предложение мира. Он указал на свиток, который лежал перед ним: Ты мог бы перевести его на греческий, а потом я поставлю свою печать и подпись.

До границы тебя доставит лодка, а дальше доберешься сам — кошелек с добрым нубийским золотом облегчит тебе путь. Ну, что ты на это скажешь? Стать послом для меня очень почетно. Мой отец уже знает об этом? Он тоже считает, что это принесло бы тебе пользу.

Твой статус посла сохранится до тех пор, пока ты не передашь этот свиток фараону или его супруге — понятно? Я перевел на греческий это небольшое послание. В нем Теритекас предлагал установить между Мерое и Египтом нейтральную, свободную от войск зону шириной в сто стадии.

После того как правитель подписал греческий текст, он передал мне еще какой-то предмет: Это печать Бокхори, последнего египетского фараона, после которого власть над объединенным Египтом принял мой предшественник Шабако.

Печать вырезана из лазурита, на ней стоит его царское имя Вакаре. Он положил печать в полотняный мешочек и передал.

Я принял ее с поклоном: Мы с отцом решили, что он не будет провожать меня к лодке. Прощаться при всех было бы слишком мучительно. Я твердо верил, что мы еще увидимся, и это облегчало боль расставания. Напоследок отец сказал мне: Конечно, мы обсудили и то, что я должен буду сказать командующему пограничным войском, когда возвращусь к нему из плена один, без Геракла.

Нет, будет лучше, если ты объявишь, что ты посол правителя Мерое, и что мое освобождение зависит от того, как ты выполнишь его поручение. Это снимет все подозрения и облегчит твой путь: Это был уже новый командующий, и о нас он знал только понаслышке. Конечно, в войске был уже новый врач, но работы у него было не очень.

Хотя мир еще не был объявлен, но военные действия между Египтом и Мерое прекратились. В Александрии хватало других проблем. В своем договоре о мире правитель Теритекас предлагал то, что сложилось уже и само по. Он отводил свои войска ниже первого катаракта, так что получался свободный коридор в несколько дюжин стадий. Мне было позволено сообщить об этом заинтересованным должностным лицам. Командующий был очень обрадован.

А теперь наши надежды сбываются. Сидя рядом со мной в лодке, Натаки широко открытыми глазами смотрела на новый для нее мир и обеими руками держала кифару, свою единственную собственность. Когда мы проплывали мимо величественной пирамиды Рамзеса, она была настолько поражена и испугана, что спряталась за мою спину. Ничего подобного в Напате, конечно, не. Я ободряюще улыбнулся ей: Ты не должна все время прятаться за моей спиной.

Вряд ли Натаки поняла меня, но она послушно сказала: В Сиене я с удивлением отметил, что меня никто не узнает, хотя со времени нашего отъезда прошло меньше года. В нашем доме жили теперь сборщики налогов. Сатис два месяца назад вышла замуж за отпрыска одного знатного и уважаемого рода.

Так что мы с Натаки сняли скромную комнату при храме Сохмет. Его служитель был обязан давать приют любому врачу. Я не хотел сообщать, что являюсь послом, чтобы не привлекать излишнего внимания. Я нанес визит правителю города и поздравил его с удачным браком дочери. Он, конечно, не знал о моей безнадежной юношеской любви и весь сиял от гордости, что в его внуках, как он сказал, будет течь кровь древних фараонов.

Plagueslayer - Персонаж

Затем мы отправились дальше, и я никогда больше не бывал в этих местах. Мы стремительно плыли вниз по Нилу. В Фивах нам пришлось сменить лодку. Я решил воспользоваться случаем и осмотреть знаменитый город, но вскоре понял, что для этого мало трех или пяти дней. Натаки сопровождала меня повсюду. Я купил ей длинное платье, которое подчеркивало стройность ее фигуры. Мы сняли комнату в доме правителя города Фив. Поначалу он с недоверием оглядел меня и мою рабыню, но когда я сообщил, что являюсь послом, он принял нас радушнее.

Однако его тоже тяготили заботы. Конечно, здесь еще живет много людей, но, с тех пор как сирийцы разрушили Фивы шесть столетий назад, он так и не смог больше подняться, и сила Амона угасает год от года. Его культ еще сохранился, но время его прошло. Серапис [20] — вот новый верховный бог, но я думаю, придет когда-нибудь такой день, когда и его тоже забудут.

Когда потом мы бродили с Натаки по городу, я увидел, что правитель не преувеличивал. Повсюду лежали груды камня и кирпича, и никто не знал, откуда они берутся. Перед громадным храмом Мут [21] сидел служитель и за небольшую плату позволял желающим войти внутрь, туда, куда прежде допускались только фараоны или верховные жрецы. Я также воспользовался этой возможностью, но Натаки оставил ждать снаружи. Служитель поднял факел, и я увидел божественную супругу Амона, в одеянии из птичьих перьев и с двойной египетской короной на голове.

Моя греческая половина противилась тому, чего требовала половина египетская. Этот праздник длится около двадцати дней, в нем участвует весь народ, и всех угощают несказанно богатые жрецы бога Амона. Все это уже в прошлом. Сирийцы не разрушили храм Амона, но город был обескровлен, жрецы потеряли свою власть и богатство, и храм пришел в запустение. Его величественные стены, пилоны, статуи богов и фараонов были наполовину занесены песком.

Прежде чем мы отправились из города дальше, я вспомнил совет отца посетить гробницу Нефертари на восточном берегу. Там я, как обычно, собирался оставить Натаки ждать снаружи, но служитель решил, что я заплатил за двоих, поэтому мы вместе вступили под обширные своды гробницы любимой жены фараона.

На стенах можно было прочесть ее титулы: Да, здесь становилось ясно: На стенах Нефертари была изображена среди богов: Остальные жены фараона Рамзеса забыты, только для нее сооружена такая великолепная гробница. Его забота сопровождает ее и после смерти. Натаки ничего не ответила, но по ее глазам видно было, что она поняла, о чем я говорил: Потом я спросил у служителя, какова же тогда гробница самого Рамзеса, если усыпальница его супруги столь великолепна. Тот только пожал плечами: Его гробница до сих пор не найдена.

Может быть, он приказал построить ее в дельте, где жил в последние годы перед смертью или где-то неподалеку от Мемфиса. В день отъезда правитель города сказал нам на прощанье, что сейчас, после разлива Нила, в Абидосе проходят священные игры, которые продлятся еще дня четыре, до начала сева.

Если удастся… Да, это удалось. Мы увидели, как Исида снова собрала тело своего супруга, растерзанное на клочки богом Сетом. Только фаллоса не хватало, потому что Сет швырнул его в Нил и там его съела щука. Но могущественная Исида сделала новый из глины, оживила его с помощью волшебных заклинаний, приставила к мертвому телу и была оплодотворена Осирисом. Когда жрица, запрокинув голову, начала сладострастно стонать, Натаки не удержалась и захихикала. Я крепко сжал ее руку, так что она вскрикнула, но никто не обратил на это внимания.

Через семь или восемь дней мы достигли озера Мареотида под Александрией. Отсюда на маленькой лодке можно было доплыть по каналу до гавани Евноста на востоке Александрии. Однако мы вышли у городских стен, наняли двух ослов и отправились в квартал неподалеку от Западных ворот, которые в народе называют еще Ворота Луны. Я надеялся, что там сохранилась еще лавка моего дяди — он был горшечником. Когда мы шли по кварталу, где прошло мое детство, я узнавал каждую улицу, каждый дом, как будто уехал отсюда только вчера.

Ничего или почти ничего не изменилось, и лавка горшечника — моего дяди Персея — выглядела так же, как двенадцать лет назад — или уже тринадцать? Перед ней расхваливал товар мальчик лет четырнадцати: Сегодня дешевле, чём всегда! Голос у мальчика ломался, и некоторые слова звучали низко, а некоторые по-детски звонко.

Судя по возрасту, это вполне мог быть Гектор. Когда я уезжал, он еще лежал в колыбели. Он взглянул на меня смутившись: Теперь и я был сбит с толку: Но на это совсем не похоже!

Из мастерской показался мой дядя Персей, слегка потолстевший, пальцы его были вымазаны глиной. Похоже было, что он по-прежнему сам делает дешевую посуду. Но ведь… да, а где же твой отец? Он оглянулся, как будто надеялся увидеть спрятавшегося Геракла. Я постараюсь сделать все, чтобы его освободили. Когда Персей велел отвести ее на половину рабов, бедняжка чуть не расплакалась. Я предпочел сменить тему и спросил, как поживает его жена. Он сообщил, что из шестерых его детей в живых осталось только двое — Гектор, которого я уже видел, и дочь Аспазия.

Потом он свернул на политику и рассказал все, что произошло за последнее время. Я узнал, что положение теперь обострилось и все сводится к тому, за или против римлян выступать.

Тут мой дядя патетически воздел руки и разразился упреками: Ее бедные братья стали римскими пленниками. Потин, воспитатель фараона Птолемея, казнен, так же как и Ахилл, стратег войск фараона. Но как могло все дойти до такой смуты? Он ведь собирался только проследить за тем, чтобы было выполнено завещание Авлета и Клеопатра правила вместе с Птолемеем. Но наш фараон на самом деле его пленник.

При этом он во всем поддерживает Клеопатру — конечно, не в ущерб интересам Рима. Ему уже почти четырнадцать, и он давно знает, что делает. Во всяком случае, чего он точно не хочет, так это продать страну римлянам, и поэтому народ его любит. Я не стал рассказывать Персею о своем поручении подробно. Сказал только, что должен передать одно известие из Сиены фараону и его супруге, и спросил, как добраться до Брухейона.

Правительственный квартал так охраняется, что и мышь не проскочит. А что за известие, о чем? Но я одного не понимаю: Ворота почти не охраняются, все спокойно, никаких солдат. Все военные действия происходят между Большой Гаванью и дворцовым кварталом.

В остальном жизнь здесь идет, как и раньше. В таком городе, как Александрия, подобные стычки не нарушают общего покоя. Не надо быть пророком, чтобы предсказать, чем все кончится: Цезаря прогонят обратно в Рим или убьют здесь, смотря по обстоятельствам, и его Клеопатра уедет с ним в Рим или погибнет здесь, смотря по обстоятельствам.

С чужеземцами мы здесь всегда умели справиться. Глава 5 Я не до конца поверил дяде и на следующий день попытался все же попасть во дворец. Однако, когда дорогу мне преградила вооруженная стража, которая потребовала пропуск, я оставил эту затею. В сложившейся ситуации объявить себя послом правителя Мерое означало бы вызвать еще большее недоверие.

Так что я решил воспользоваться случаем и побывать в знаменитой библиотеке, основанной Птолемеями. Тогда я показал ему медную табличку, написанную моим отцом. Олимп с успехом перенял врачебное искусство у меня, его отца Геракла, полкового врача в Сиене, затем дал клятву в храме и последующие пять лет работал вместе со мной как врач.

В мое время в ней хранилось уже около миллиона рукописей. Смотритель взглянул на меня все так же недоверчиво; но позволил войти. Когда я осведомился, какие труды знаменитых учеников Гиппократа [25] Бакхейоса из Танагры и Аполлониоса из Китиона здесь имеются и можно ли взглянуть на книги Темизона из Лаодайкии, он поклонился и указал мне на соответствующие отделы.

Теперь меня встретила также и его жена Деметра, которая вместе с приветствиями обрушила на меня и упреки. От рабыни Натаки никакого толку, она ничего не понимает, ничего не умеет делать на кухне или по дому, настолько глупа, что даже пол подмести не.

Я знал, что она права, потому что Натаки была обучена пению, танцам и искусству любви, а не работе на кухне. Однако я возмущенно спросил Деметру, кто дал ей право использовать мою рабыню для какой-то грубой работы.

Это подарок правителя Мерое храму Сераписа в Александрии, ее учили тому, чтобы она могла петь и танцевать в храме, она уже почти что жрица. Он был разочарован и сказал, что не помнит такой графини. Для него, молодого придворного, было так естественно тотчас же наградить ее титулом. Он спросил меня, где она живет. Когда-нибудь я тебе расскажу. А может он ее повидать? Позволю я ему когда-нибудь посмотреть на нее? Мне было нетрудно дать ему обещание: Но я вздохнул при этом, я не мог удержать вздоха.

Но так уж мы устроены… в наплыве чувств мы не рассуждаем, мы просто чувствуем. Весь день и всю ночь только и было разговору, что о моем предстоящем отъезде, и все наши ребята наперебой старались услужить мне и всячески за мной ухаживали, позабыв свою досаду, и так волновались, удастся ли мне одолеть тех людоедов и освободить тех перезрелых девиц, словно им самим предстояло выполнить этот подвиг. Славные это были дети — но всего только дети. Они без конца давали мне советы, как выследить великанов и как напасть на них, и учили меня заклинаниям, уничтожающим чары, и давали мне всякие зелья и прочую дрянь для прикладывания к ранам.

Мне надо было рано позавтракать и выехать на рассвете — таков обычай, но я дьявольски долго провозился с моими латами, и это несколько меня задержало. В них очень трудно влезать, и очень трудно запомнить все мелочи. Потом нужно натянуть сапоги с прокладкой из стальных полос и нацепить неуклюжие шпоры.

Затем нужно надеть на голени ножные латы, а на бедра набедренники; затем наступает очередь грудных лат и спинных, и вы начинаете чувствовать, что на вас надето слишком. В таком наряде не потанцуешь. Едва меня одели, вошел сэр Бедивер, и, взглянув на него, я понял, что выбрал далеко не самый удобный наряд для долгого путешествия. Сэр Бедивер был величав в своем наряде: На голове у него была коническая стальная каска, опускавшаяся только до ушей, а на лице вместо забрала — узкая стальная полоса, доходившая лишь до верхней губы и предохранявшая его нос; все его тело от шеи до пят было покрыто гибкой кольчугой, состоявшей из рубахи и штанов.

Он отправлялся граалить, и его одежда была отлично приспособлена для путешествия. Я много бы дал за такую куртку, как у него, но уже нельзя было терять времени. Взошло солнце, и король вместе со всем своим двором ждал меня, чтобы пожелать мне удачи; если бы я опоздал, я нарушил бы этикет. Вам самому ни за что не влезть на коня; если вы попытаетесь, вас ждет разочарование. Вас волокут во двор, как волокут в аптеку человека, пораженного солнечным ударом; вас втаскивают на коня, вас усаживают, суют ваши ноги в стремена, а вы в это время кажетесь себе нестерпимо громоздким — каким-то другим человеком, который или только что нечаянно женился, или ослеплен молнией и до сих пор глух, нем и не может прийти в.

Все были безмерно благожелательны ко мне, а одна фрейлина даже собственноручно поднесла мне прощальный кубок. Теперь оставалось только посадить на круп коня ту девицу; усевшись, она обхватила меня руками, чтобы не упасть.

И мы двинулись в путь. Все желали нам удачи, махали нам платками и шлемами. А когда мы спускались с холма и проезжали через деревню, все встречные почтительно кланялись, кроме оборванных мальчишек из предместья. Я по опыту знаю, что мальчишки во все века одинаковы. Они ничего не уважают, никем и ничем не дорожат.